чисто   мужской   журнал
на главную страницу


Избранное
пейнтбол Что такое пейнтбол? Создай свою команду технических экстремалов!
Автомобили будущего - эстетика скорости.
Красота функциональна - принцип выбора.
Мнение о защите программ: пусть взламывают!
Мотоциклы: обаяние и власть мощности.
Как прекрасен этот мир! (Позируют фотомодели)
Сказочные рисунки женщин в черно-белом фэнтези (Fred Fields)
   Лучшее
Ссылка по итогам недели.
   Богема
Киркоров о разводе с Пугачевой.
   Новости сайта
Joe Jusko

28.01.2002  Еще одна галерея фэнтези. Сказочный мир борьбы и гибких изящных тел.
Fred Fields

27.01.2002  Добавлена галерея фэнтези. Чёрно-белый стиль игры воображения.
Шикарные автомобили

12.01.2002  На сайт выложены фотографии автомобилей. Здесь есть на что посмотреть: фото 1024х768 высокого разрешения.
   Архив

Здесь можно посмотреть как выглядел сайт раньше.

  Библиотека Римма Коваленко
Привет из Калахари

    Анну я знаю всю жизнь, то есть очень давно, с молодости. В последние годы она возникает передо мной как черный знак. Если слышишь в телефонной трубке: "Господи, Оля, что же мы с тобой такие дикие? Что же мы так бездарно хороним нашу дружбу? -значит, Анна, вот-вот втянет меня в одну из своих бесчисленных историй. Она то строила дачу, то собиралась ехать на какой-то таинственный остров Курильской гряды, то изучала новейшим скоростным методом турецкий язык. И все это не как у людей - покупала, уезжала,- изучала, - а с сотней осложнений: "Слушай, ты должна это знать", "Слушай, ты должна меня выручить".
     Несколько раз мы с ней крупно ссорились, годами не здоровались, а потом мирились, сближались, отдалялись. Почему-то во время наших ссор происходили все самые значительные события в ее и моей жизни - выходили замуж, рожали детей, достигали чего-то по службе. Я так и не знаю, кто был ее мужем, какой институт она закончила и где работает. Муж у нее, кажется, был один, зато институтов поменяла несколько, везде блестяще проходила конкурсы и вылетала иногда после первой же сессии. Так же и с работой, где только не работала, даже комендантом соседнего кооперативного дома.
     Сейчас я точно знаю, что всегда любила Анну, поэтому и тосковала по ней во время наших ссор и с радостью мирилась, хотя понимала, чем это вскорости обернется: опять она возьмет деньги в долг и не отдаст или скажет кому-то по телефону, а я услышу из кухни: "Я сейчас тут у одной моралистки..."—или вообще в разгар нашей дружбы заведет себе новую подругу, начнет пропадать у нее по вечерам, а дочь ее Кира будет "не узнавать" мой голос по телефону и отвечать: "Мама в командировке, позвоните в конце недели". В самом конце недели, то есть в субботу, у Анны должны были быть очень плохи дела, чтобы она оказалась дома. А когда я свыкалась с обидой и говорила себе: "Это же Анна. Радуйся, что она дала тебе передышку",—как тут же слышался в трубке знакомый голосок: "Господи, Оля, что же мы с тобой такие дикие?.."
     Вчера после долгого перерыва был как раз такой звонок. Ей понадобился совет. "Слушай, ты должна мне посоветовать". Я ответила: "Приходи". Она попыталась вытащить из меня совет более быстрым способом: "Давай сначала прикинем по телефону". "Никаких прикидок, — сказала я, — и купи по дороге пачку кофе". Это я её, конечно, огрела, тут уж ей пришлось поразмышлять, стоит ли мой совет такой цены. Анна скуповата. Дочь моя Тамара выражается более определенно: "Жмотка. Она в троллейбусе пятак в кулаке держит, пока контролер не покажется". Анна платит ей тоже нелюбовью: "Я думала, что Томка твоя, когда вырастет, выровняется. Но чего не случилось, того не случилось". Это, разумеется, не турецкий язык, но перевода требует: бедняжка как родилась некрасивой, так ничего ей уже помочь не может. И это при том, что Томка и красива, и хорошо одевается. Но у Анны свои мерки красоты, и я давно уже о ней по этому поводу не спорю.
     Анна явилась с пустыми руками: "Чайку попьем. В "наши годики по вечерам кофе уже не пьют". Сняла в прихожей туфли и в чулках проследовала на кухню. Я спросила:
     — Что это ты, как в юрте? Забыла нас совсем или с кем перепутала?
     — А где твои? — осведомилась Анна, скользнув глазами по плите, холодильнику и посудным полкам. — А туфли я теперь везде снимаю, потому что ценю чужой труд. Твои уехали?
     — Уехали.
     — Совсем или в отпуск? Она всё ждет, когда дочь или зять бросят меня или друг друга. Нельзя сказать, что она их не любит — Томку, Бориса и внука моего Женьку, но они ей чем-то мешают. Мешают утвердиться в мысли, что никому нет счастья в этой жизни. Они словно издеваются над ней: есть мужья, которые не изменяют своим женам, а жены отхватывают первые премии на выставках. Суммы этих первых премий рождают у Анны нехорошие вопросы: зачем им, таким благополучникам, столько денег? Вслух она об этом не говорит, но в голове её этот вопрос непрерывно ворочается. Тамара и Борис — художники. Жизнь у них нелегкая. И денег не много: когда пусто, а когда и густо. Чаще пусто. Но они дружны между собой, трудолюбивы, и я считаю, что моей дочери в жизни повезло. И, конечно же, хвастаюсь, сообщаю об их успехах налево и направо. Когда же Томка с Борисом начинают ссориться, я с ужасом думаю: сглазила.
     — Ты же знаешь, какой у них отпуск, — отвечаю, — поехали на Север. Борис повез студентов на практику, а Томка к ним примазалась. В общем, северная деревня, уникальные фрески в монастыре, и вся художественная братия обожает их перерисовывать.
     Анна слушала меня и щурилась. Такая сдобная булочка, глазки, как изюминки, густая соломенная челка, на узких плечах прямые пряди, как из пшеничного снопа. Она с молодости не меняется. Я уже не помню, какой у нее настоящий цвет волос. Всю жизнь золотая солома на голове, глазки, затаившиеся в сытой ласковости, тоненькая талия. Правда, в молодости были крутые бедра и пышная грудь, но потом оказалось, что вся эта "мопассановщина" — прошлый век. В нынешнем все эти излишества ни к чему, и Анна преобразилась. Похудела, и ноги, словно она их поменяла, стали длинными, с острыми коленками. Она никогда не говорила о модах, о ценах, о том, где и как то-сё достать, но всякий раз на ней было что-нибудь экстрамодное. Могла сказать: "У Диора мы одеваться не можем, но Зайцеву честь скажем". Зайцев, разумеется, понятия не имел о существовании Анны, но её приятельница, дипломированный модельер-технолог, создавала образцы не хуже признанных богов одежды.
     — Ольга, — говорит Анна, — я знаю, как ты ко мне относишься. Не спорь. Ты права. Я не обижаюсь. Ты только должна мне поверить, что никогда я тебе не завидовала. Веришь?
     Я не понимаю, зачем она все это говорит, и отвечаю:
     — Давай ближе к делу и попроще.
     Анна уставилась в угол кухни и застыла: то ли просто задумалась, то ли уже раскаивалась, что пришла ко мне.
     — Слушай, ты должна меня выручить, — очнувшись, сказала она. — У меня погибает Кира. И единственный человек, который ей может помочь, — это ты.
     Анна оглядела меня, словно проверила, что я тот человек, который способен спасти ее дочь, и продолжала:
     — Любовь это у нее, психоз или обыкновенная дурь, я не знаю. Знаю только, что человек, доведший ее до края, обязан отвечать.
     — Она ждет ребенка? — шепотом спросила я.
     Анна переполнилась негодованием:
     — Не смеши меня, не такая уж ты блаженная! Какой ребенок? Купи календарь, в окно выгляни, если в твой подвал не проникает белый свет...
     Подвал — это архив, в котором я работаю. Высокое научное учреждение Анна представляет подвалом с пылью на пронумерованных папках и крысами. Она уже не раз говорила: мол, хорошо тебе, сидишь в подвале, листаешь архивные документики и нет тебе дела, если даже мы тут все наверху передохнем. Только теперь до меня дошло, почему она обижена на мой "подвал". Он отгородил меня от жизни, от её бурь и обманов, а ей выдал все эти беды за двоих. Я это вдруг осознала и расстроилась: это, голубушка, ты уж чересчур. А вслух сказала:
     — Ладно, Анна; говори: что с Кирой, не будем отвлекаться.
     Анна полезла в карман юбки, он был у нее незаметный, сбоку, как у брюк, вытащила письмо и протянула мне:
     — Читай. Читай медленно и вдумчиво.
     Я взяла листки и вдруг зацепилась взглядом за Аннино лицо. Вот это да: такого лица у нее никогда не было. Серьезное лицо и глаза большие, перепуганные.
     "Привет из Калахари! Не ищи на, карте. Вспомни детство. Помнишь, "Из Сахары, Калахари...". Или, может быть, по-другому, не в этом смысл жизни. Я посылаю тебе привет из Калахари, чтобы сказать, что ты не Кира. Ты — Веточка. Зябкая, с дрожащими листиками Веточка. Иветта. Ты должна это знать, тогда не будет тебе казаться, что ты дерево. Зачем тебе это? Где тебе взять ствол? Прямой и твёрдый, обросший морщинистой корой? Нет уж, будь Веточкой... И терпи. Потому что, когда любовь одна на двоих, надо терпеть. Ты ведь малышка в этом мире, а норовишь великанам диктовать условия. И невдомек тебе, что эти твои условия — маленькие жесткие цветные шарики из детской игры "Мозаика". Из них ничего не построишь, им предназначено лежать в своих маленьких луночках, и только таким образом можно изобразить ими какой-нибудь узор. Я уже говорил тебе, что у меня никого нет, поэтому твои припадки ревности не вызывают моего сочувствия. Но тебя "никого нет" не успокаивает, а ввергает в ярость: если место пусто, то это уже не пустое место, а черная дыра, в которой я исчезну, погибну, и ты призвана меня от нее оттащить. Но ты не спасай, а просто люби меня, верней, плачь, отчаивайся, мучайся бессонницей, придумывай мне страшную казнь, а лучше самой себе, чтобы меня проняло, чтобы я висел на крюке твоих мучений и терзался, как тяжко ты платишь за то, что твоя любовь не стала нашей Не сердись. Когда мои дела отпускают меня, вместе с усталостью душит меня своими лапами и жалость. К тебе. Тогда мне хочется сказать: уйди от меня навсегда, не вспоминал и не проклинай. Потому что ты никогда не поймешь, что у меня может не быть ни одной женщины, как сейчас, или все, какие только есть на земле, — мои. Так что, если можешь, жди того времени, когда вместе со всеми ворвешься в меня и будешь выкрикивать жалкие слова о любви, требовать моей верности и ревновать, обличать, подглядывать. И все это с одной целью — присвоить меня. Так мил тебе и всем вам человек искусства. Буду точным: удачливый человек искусства. Вот и надо терпеть... Я устал от этого своего письма. Адью. Дориан".
     Господи, мало всего, так он еще — Дориан.
     Анна молчала, ждала, и я не знала, что ей сказать. Тогда она решила мне помочь:
     — Это бред сумасшедшего, да? Если бы! Но это был не бред. Анна опять бросилась мне помогать:
     — Напустил тумана, вместо того чтобы честно сказать: я на тебе не женюсь, да?
     — При чем здесь туман, — сказала я, — он вполне членораздельно написал, что присвоить его никому не удастся. Еще они говорят, что их никто не понимает. Была одна необыкновенная женщина, которая понимала, но она умерла.
     — При чем здесь туман, — сказала я, — он вполне членораздельно написал, что присвоить его никому не удастся. Еще они говорят, что их никто не понимает. Была одна необыкновенная женщина, которая понимала, но она умерла.
     — Почему ты о нем говоришь "они"? - Спросила Анна. — Намекаешь, что это уже не первый мерзавец на Кириной дороге?
     — Почему на Кириной? Они любят просто выходить на дорогу. Но они не мерзавцы. Это что-то другое.
     Анну мои слова успокоили, глаза стали опять, как изюминки, соломенные пряди волос заискрились золотом. Она глянула на дверь и перешла на шепот:
     — Когда я в пятый или в шестой раз перечитала это письмо, знаешь, что мне показалось? — Анна прыснула и прикрыла ладонью нос и губы. — Я была уверена, что этот Дориан—импотент. Сама подумай, зачем нормальному мужчине надо, чтобы его любили, мучились бессонницей, ревновали, если сам он ни на что не способен?
     — Кто он такой? Где работает?
     — Там же написано — человек искусства.
     — Артист, музыкант?
     — Драматург, — сказала Анна, — я его видела несколько раз у нас во дворе, но мельком, сверху, с шестого этажа. Похож на режиссера.
     — У них есть отличительная черта?
     — Есть, — подтвердила Анна. — Рубашечки. Такие чистенькие, невзрачные, но очень дорогие,
     "Рубашечки" доконали меня: — Анна, давай закругляться. Что я должна сделать?
      — Поговори сначала с ним, потом
     — с Кирой.
     — Ни больше ни меньше? И что я должна им сказать?
     — Найдешь что. Киру надо спасти. А этого "великана"- припугнуть. Я| не обольщаюсь, что его можно затащить в загс.
     — Спасибо за доверие. Но не кажется ли тебе, что ты зарываешься?! Даже золотая рыбка не согласнласилась быть на посылках. А,там все-таки было за что: вернули жизнь, бросили в воду.
     Анна спокойно выслушала мой отказ, и опять её лицо переменилось, на этот раз оно выражало растерянность.
     — Что же мне делать? — спросила она. — Я так на тебя надеялась.
     С молодости Анна вьет из меня веревки в свои так называемые трудные, жизненные минуты. И сейчас я не могла вот так просто взять и расстаться с ней. Конечно, заманчиво сказать: с этим не ко мне, пока. Но. она уйдет, а я останусь, и тут же начнет меня точить раскаяние: денег бы ты ей одолжила, это не требует ни риска, ни душевных трат, а пришел я; тебе человек с нестандартной бедой— и ты уже: ах, вы ошиблись дверью, я вам не золотая рыбка на посылках.
     — Ладно, я попробую, — говорю, если это вообще возможно. Великана-драматурга пока трогать не будем, пусть вечерком забежит ко мне Кира.
     Анна не была бы Анной, если бы после этих моих слов испытала благодарность. Она тут же возмутилась:
     — Как это, интересно, она забежит к тебе сегодня вечерком, если она в Ялте? — В голосе прозвучал этакий высокомерный укор: мол, если нужна "тебе Кира, подождешь.
     Мне уже ко всему подобному не привыкать, и я спросила:
     — Что она там делает?
     — Такой маленький антракт в её однообразной жизни, — объяснила Анна. — Полетела к морю на четыре дня. А помнишь, как я летала в Кишинёв. Я не забыла и к кому она летала, этого жителя Кишинева с головой, как бочка. Она познакомилась с ним на Кавказе, а потом летала к нему в Кишинев. Под носом у него росли черные усы, причем они не росли, как у нормальных людей, а висели. Такая густая черная травка. Когда он говорил, эта травка, колыхалась. Конечно, я стояла рядом с Анной на перроне, когда эти усы показались в дверях вагона. Анна без особых трудов втащила меня тогда в эту свою историю: "Умоляю, ты должна мне помочь, это мой последний шанс". Так и остался он в наших с Анной воспоминаниях под именами "усы" и "последний шанс". Но тогда он произвел на меня впечатление надежного жениха. Когда вес человека превышает полтора центнера, как-то не верится, что он устремлен к обману. Если уж такая глыба сдвинулась с места, села в вагон и пересекла две тысячи километров, то сотворить с ней такое могла только любовь. Но он любил не Анну, а свою жену, я могла бы об этом догадаться сама, если бы Анна тогда не заморочила мне голову. Мы втроем ездили по магазинам, и он всё хотел купить Анне розы. Но так и не купил. Покупал платья, кофточки, обувь. Даже меня поставили в очередь, и я выстояла фиолетовый кружевной пеньюар на розовой атласной подкладке. Потом он сказал Анне, что ошибся в ней, что квартира её оказалась маленькой, а девочка большой, что это не подходит для его новой семейной жизни. Мало того, так он еще добавил, что любит, как оказалось, свою жену. И уехал, забрав все обновки, которые так и не вручил Анне. Через год или больше Анна, которая совсем не страдала по своему "последнему шансу", вдруг прибежала ко мне в слезах и ужасе:' "Какой это был негодяй! Ведь он и не собирался на мне жениться! Он просто приискал себе женщину с фигурой своей жены, живущую в Москве, и использовал её, как манекен, как последнюю идиотку и дуру!" — "Откуда это тебе стало известно?" — "Ниоткуда. Просто вспомнила кое-какие детали, и всё выстроилось вот в такой сюжет". Жизнь много раз наказывала Анну за подобную доверчивость, и я понимала ее страх, её материнское желание оградить от всего такого Киру. Двадцать лет назад Анна говорила: "Посмотри, какие у нее губы, как два красных червячка. И бровки — как две сгоревшие спички". Шестилетняя Кира стояла рядом и слушала. Она была вообще молчаливым ребенком. Я видела с балкона: сверстницы её, сбившись в кружок, верещали, смеялись, размахивали руками, а Кира стояла и слушала. Потом они начинали играть, надо было выбрать водящего, они оглядывали друг друга и выбирали молчавшую Киру. С моей Томкой дружбы у Киры так и не получилось. Тамара была слишком деятельная, бурная. Спокойная самолюбивая Кира не старалась поспевать за ней. В девятом классе Кира выбрала в подруги меня. К возмущению Анны, к величайшему горю Томки. Анна звонила и говорила: "Она же тебе не нужна. Ты специально для меня устроила эту дружбу. За что ты меня ненавидишь?" Томка, которая была тогда в восьмом, разбудила меня однажды ночью плачем: "Выбирай: или я, или Кирка!"
     "Я выбрала тебя и давно уже, сразу, как только ты родилась".
     "Всё равно пусть она не приходит, - требовала Томка, — выбери себе другую девочку и дружи с ней. Такую девочку, которая меня не уничтожает". Томка в восьмом классе читала Достоевского, участвовала в районных олимпиадах по химии, и все это каким-то образом уживалось с "выбери себе другую девочку". "Томка, друзей не выбирают, как и родителей, как и детей". — "Но я ведь твоя дочь, И я страдаю. Из-за неё. Если б ты меня любила, я бы не страдала". Они обе разрывали мне сердце. Кира была тогда влюблена в студента театрального училища, кудрявое тонконогое существо, которое она кормила из стеклянной банки по вечерам в сквере. Матери она говорила, что идет ко мне на весь вечер. Приходила, варила кашу, жарила колбасу маленькими кусочками, складывала это все в банку и отправлялась на свидание. Во время всей этой кулинарной процедуры мы разговаривали. "Он ест, как молодой лев. Он всё время голодный. Я решила так: даже если у нас с ним ничего не получится серьезного, всё равно эту банку он уже никогда в жизни не забудет". "Серьезное", она рассчитала, должно было получиться через три года, когда ей исполнится восемнадцать и в загсе примут от них заявление. "Кира, а его не смущает в принципе такое подношение? Всё-таки во все времена мужчины добывали еду. Он хоть раз предложил тебе деньги на крупу там, колбасу?" Кира в ответ смеялась: "Какие деньги? Где он их возьмет? Если бы у него были деньги, я бы ему эту банку не носила". Однажды она пришла ко мне и сказала: "У него есть девица. Он в неё влюблен. Что мне делать, Ольга Сергеевна?" "Тебе надо перетерпеть, перестрадать, — сказала я, — тут уж ничего другого не поделаешь".
     Она мне не поверила. Перестала приходить. Моя плита ей уже была не нужна, и я вместе с ней. Но она меня не бросила. Пришла через месяц и с порога заявила: "Об этой бездари больше ни слова! Много ему чести — терпеть и страдать. Я ему отомщу невиданным способом. Он меня не забудет".
     Я испугалась. Любовная месть в шестнадцать лет казалась мне самой безрассудной.
     "Учти, — сказала я ей, — в колонии для несовершеннолетних ничуть не лучше, чем для взрослых преступников. Не натвори глупостей. "Ты ещё не знаешь, что это такое — непоправимая беда".
     Зря я боялась—слова мои вызвали у Киры улыбку: "Я уже сказала: о нём — Ни слова, его нет. И не нагораживайте".
     И она больше не вспоминала о нем. Только через год рассказала, как ему отомстила: подружилась с той девицей, на которую он её променял, и отвратила её от него, причем не последнюю роль в этом отвращении сыграла банка. "Я ей показала скамейку, на которой он уплетал мою кашу с колбасой, и его возлюбленная воскликнула: "Какой мрак!"
     Вернулась Кира из Ялты в понедельник. Анна позвонила мне на работу:
     — Ты ничего не знаешь. Я тебе не читала письма. Сделай как-нибудь так, чтобы она тебе все сама рассказала.
     У меня в кабинете в ту минуту был главный бухгалтер нашего архива, выяснялся старый запутанный вопрос по оплате трех старинных рукописей. Деньги, слава богу, небольшие, были выплачены неправильно, по обыкновенной ведомости, получатели умерли, и все три выплаты в свете новых финансовых требований выглядели чуть ли не махинацией. Бухгалтер, наш милейший старик - Иван Иванович, то и дело шепотом повторял: "Я вам об этом не раз говорил", "И об этом неоднократно предупреждал". Я еле сдерживалась, так занудил он меня своей трусостью, и тут этот звонок,
     — Анна, ты не считаешь, что служебный кабинет не место для наших с тобой интимных делишек?
     — Что значит "наших с тобой"?— послышался в ответ негодующий Аннин голос. — Это не "наши с тобой". И совсем не "делишки"!
     Это рычала разъяренная мать — львица. А Иван Иванович в это время глядел на меня младенческими голубыми глазами: я предупреждал, я сигнализировал.
     — Ты дома? — спросила я Анну. — Я перезвоню.
     Иван Иванович приготовился продолжить свое оправдательное шипение, но я его направила в другую сторону:
     — Иван Иванович, как вы относитесь к людям искусства?
     Он посмотрел на меня внимательно, вопрос ему не показался праздным. Ответил обстоятельно:
     — Когда я вижу их произведения или слушаю, если это музыка, то у меня к людям искусства очень хорошее отношение. Но когда они появляются в нашем архиве, тогда я их боюсь.
     — Почему?
     — Видите ли, Ольга Сергеевна, люди искусства не могут понять, что на все существуют твердые ставки. Им кажется, что для особенных талантов существуют отдельные, особенные ставки.
     — А вы сами согласны с этими твердыми ставками?
     — Согласен, — ответил Иван Иванович, — а то ведь такая начнется неразбериха — весь учёт рухнет. Талант — это соловей на ветке, это — цветущий куст, а не надбавка в рублях.
     Я не выдержала и сказала ему:
     — Что же вы, Иван Иванович, вводите меня в заблуждение? "Я говорил, я предупреждал". Вы же орел, вы же всё понимаете. Неужели нельзя как-нибудь задним числом "причесать" эти три поступления? Мы же с вами эти деньги не брали, и никто их не брал. Получили те, кому положено, и мы их не убивали, они сами умерли.
     — Я старый, — сказал мне в ответ Иван Иванович, — и не научен "причёсывать". Лучше, Ольга Сергеевна, напишите объяснение, я приколю к делу, и пусть ревизия скажет, что ей положено.
     И тут опять раздался звонок от Анны:
     — Я сижу у телефона. Ты не звонишь. Ты что, так и будешь надо мной издеваться?
     Сейчас немножко отведу душу:
     — Да, так и буду. Это мое хобби. В рабочее время. А ты уже на пенсии? Что это ты дома сидишь?
     Анна свалилась от моих слов вез чувств или очень плотно прикрыла ладонью мембрану, тишина там была, провальная. Наконец пробился её голос:
     — Стыдись. Я на два года моложе тебя.
     — Тогда силёнки еще есть, возьми себя в руки.
     Иван Иванович поднялся и, шаркая, старческим шагом вышел из моего кабинета. Сгорбленная, спина под серым пиджаком. Пиджак выношенный, с оттянутыми карманами. Еще два года назад был элегантным седовласым вдовцом, искал себе невесту, хотел жениться, но оттого, что всю жизнь верой и правдой служил цифрам, считался, педантом, человеком чёрствым и недалеким. И все подшучивали над его желанием жениться по любви в преклонные годы. Амурными его делами занималась наша вахтёрша Алевтина, и все были в курсе этих дел. Алевтина, говорила: "На амурном фронте он и засох окончательно. Не видел себя со стороны. Не понимал, что ему медсестра нужна, а не любовь. Хотел жениться на одинокой, в годах, но чтобы была особенная: по воскресеньям ездила на электричке в лес, стихи на память знала. Где я ему такую могла найти?"
     Мы договорились с Анной, что Кира придёт ко мне вечером, часов в восемь, но она заявилась, как только я переступила свой порог. Пришла томная, источающая слабый запах хороших духов, в белом балахоне, который делал её похожей на девочку, собравшуюся на карнавал.
     — Ну что вы тут выдумываете?—спросила недовольным голосом.
      — Мама умеет сочинить сюжет с героем-злодеем, но вы-то, Оленька, зачем во всё это втягиваетесь?
     Она всегда звала меня по имени, и мне с годами это все больше нравилось. Я смотрела на неё и понимала, что Анна не зря била тревогу, Кира была, что называется, на излёте. Что-то в ней было такое, что говорило: не верь мне, я еле держусь, как вы все меня обманули.
     — Ну, воспитывайте меня, — сказала Кира. — Что же вы молчите?
     — Рассказывай. Чтобы воспитывать, надо что-то знать. — Я очень боялась проговориться, что читала письмо. — Так что там за героя-злодея изобрела Анна? Что у вас там за игра?
     — Это не игра. Игра была и прошла. Сейчас всё очень и очень серьезно, — ответила Кира.
     — Почему же тогда об этом так печально?
     — Потому что всякое свершение печально, — сказала Кира. — Вы должны это знать: счастье — когда достигаешь цели, а когда достиг — опустошение.
     — Ты выходишь замуж? — мне хотелось большей конкретности в нашем разговоре, но я не могла произнести даже имени — Дориан.
     — Да, — ответила Кира, — но я не хочу раньше времени волновать маму. Вы же знаете, какую скорость она может задать своей суете.
     Я это знала, и всё же не имела права поддакивать Кире.
     — Она твоя мать, и ты уж, пожалуйста... И потом, что-то мне не нравится её отстранённость от твоего замужества. Ты хорошо знаешь этого человека, уверена в нем?
     — Пусть он меня сначала узнает хорошо, — ответила она, и в её голосе послышалась заносчивость. — Объясните мне хоть вы: почему это женщины должны до последней минуты сомневаться, женятся на них или не женятся?
     О всех женщинах я судить не могла, но у Киры должны были быть веские причины для сомнения. Это же она получила письмо, в котором ей объяснялось, что она веточка, а не дерево. И ее любовь безответна, она одна на двоих. Если я правильно ту галиматью запомнила, ничего не перепутала, то там было сказано: тебе, малышка, рядом с великаном делать нечего. И еще там было что-то о припадках ревности, о цветных шариках из детской игры "Мозаика" и призыв "люби меня". А в конце письма почти впрямую говорилось о женитьбе, что этому не бывать. Поскольку все хотят присвоить себе человека искусства, то не достанется он никому.
     Так что же? Всё перевернулось и теперь этот царь природы решил жениться? Но этого же не может быть! Откуда у меня эта дубовая уверенность: не будет, потому что быть не может?
     — Послушай, Кира, мы уже с тобой не тетя и дитя, мы взрослые, и давай рассуждать серьёзно. Ты уверена в нём? У тебя нет сомнений?
     — Хорошо, — Кира тряхнула головой, личико ее вытянулось, глаза загорелись. — Я объясню. Человек приходит и говорит: "Ты моя пристань, ты новый день моей жизни, вот тебе двести рублей, слетай к морю на пару дней, отдохни, развейся, я тебя здорово помучил, но это было испытание, перечеркнём прошлое, начнем всё с чистой страницы". Я люблю этого человека. Почему я должна ему не верить?
     — А что случилось? Что за нужда перечёркивать прошлое? И разве это возможно?
     — Это так говорится, — Кира была раздосадована моей въедливостью.
     — Вы не умеете отделять настоящее от светской болтовни, всё берёте на веру. Тут вы полная противоположность маме, она ничего не берёт на веру.
     Я не знала, что ей сказать на это, вообще уже плохо понимала, о чём мы говорим. Надо было тряхнуть Киру, она же не дура и понимает, что двести рублей, на которые она слетала в Ялту, — подачка, и новый день никогда у нее с этим типом не наступит. И я вдруг сказала то единственное, что было правдой:
     — Кира, о чем мы говорим? Ты же его не любишь.
     В ответ она улыбнулась и глубоко, с облегчением вздохнула, словно я своими словами сняла с неё какой-то груз.
     — Наконец-то вы, Оленька, что-то начинаете понимать. Конечно, я его не люблю, как Татьяна своего Онегина. Я его люблю по-другому — как всякая современная женщина всякого удачливого мужчину из мира искусств.
     Это была чуть ли не программа жизни...
     — Что вы молчите? — спросила Кира.
     И я быстро, чего-то стесняясь, ответила:
     — Это цинизм.
     А что я ещё могла сказать?
     Кира поднялась, собралась уходить. Зеркало у нас висит в прихожей, и она, причёсываясь там, крикнула мне:
     — Мне будут все завидовать! Когда тебя никто не любит, но все завидуют — это уже кое-что, с этим жить можно!
     Что-то надо было делать. Я по-прежнему не знала что и крикнула в ответ:
     — Да ты что? Выходить замуж, жить с нелюбимым ради чьей-то зависти?
     Она ушла, оставив меня не просто В растерянности, а в большой тревоге. Сделала меня соучастницей и полетела на огонь своей гибели. Хорошо, если только обожжёт крылышки, а если вся сгорит? Анна ей помочь не в силах, а я могла бы. Если бы знала, как можно схватить за шиворот этого "удачливого представителя мира искусств". "Что же ты, милок, творишь? Что же ты свой мир превратил в сачок и ловишь этих обездоленных тщеславных бабочек?" "Я ловлю? — слышала я в ответ его разнеженный баритон. — Да мне впору в накомарнике ходить по улицам, так жужжат, так вьются, так нарываются". — "Не надо выставляться, интересничать: я великан, никого не люблю, только иногда жалость душит меня своими лапами. Но я всё равно не дамся, никто меня не присвоит, фигу вам!" "А так оно и есть. — отвечал он, — не хотят понимать, что я и рад бы полюбить, да не могу..." — "Тем более тогда не надо обнадеживать". И тут он взорвался: "Да пошли они все к черту. При чём тут я! Они сами себя обнадёживают". Анна была плохой сообщницей, а то бы я пошла на преступление. Разыскала бы этого Дориана и вытрясла из него душу вместе с его подлинными намерениями. Но Анна спутала карты, позвонила мне ночью и спросила:
     — Она не догадалась, что я давала тебе письмо?
     — Какое письмо? — я не сразу вспомнила, что за письмо.
     — То, которое ты читала. От Дориана.
     — От Дориана Грея, — сказала я.
     — Кстати, как его фамилия? Что-то я не помню ни одну знаменитость из мира искусств с таким именем.
     Анна в ответ замычала, как от зубной боли:
     — Она "не помнит"! Да кто ты такая, чтобы помнить? Кстати, он совсем не Дориан, а Якуб, фамилию тебе знать не обязательно.
     — А кто же тогда Дориан?
     — Персонаж. Тебе известно слово "персонаж"? Дориан всего лишь персонаж нового сценария Якуба. Это было придуманное письмо. Кира должна была на него ответить, чтобы помочь Якубу. У него, понимаешь, заклинило. Работал над сценарием и вдруг — кризис...
     С завтрашнего утра я начинаю новую жизнь. Верней, продолжаю старую. Никаких Дорианов, тем боле Якубов, пусть женятся, пусть пишут свои сценарии, а у меня три поступления, три литературных документа оформлены кое-как, и ревизия не только припишет мне вернуть деньги, но сочинит что-нибудь насчет безответственности, халатности. Есть мне о чем думать, что переживать. Но тогда ночью, поскольку моя новая жизнь ещё не начиналась, я спросила у Анны:
     — Как ты узнала, что он Якуб?
     — Он был у нас и сделал Кире официальное предложение.
     — Вон оно что. То-то ты звонишь среди ночи. Я поздравляю вас всех. Когда свадьба?
     — Слушай, почему ты такая змея?
     — спросила Анна. Я обиделась:
     — Потом выясним, почему, а сейчас дай трубку Кире.
     — Её нет. Они поехали в аэропорт. Ему надо на съёмки, а Кира его провожает.
     До утра я так и не уснула. Они хотят красивой жизни, какой-то обморочной любви, а я — змея? Это мои дочь и зять — люди искусства, а ваш Дориан, Якуб, неизвестно как его зовут на самом деле, — маленький старательный ремесленник. Пишет письмо из Калахари не потому, что его туда занесли поэтические крылья, а чтобы создать, как говорят юристы, жизненный прецедент. Кира не знала, что письмо подсадное, и ответила ему как живой человек. А это попадет в пьесу или сценарий — и что тогда с ней будет? Сойдёт с ума? Или она закалена? Тот, которого она кормила из банки, был, возможно, прививкой от всей этой чумы. Белый, зыбкий рассвет окрасил окно, а я всё не спала, искала какой-то ответ, как будто он существовал и надо было только потрудиться, помучиться, и Кира будет спасена, и не только Кира. Потом я подумала, что же они обе такие несчастливые — и Анна, и дочь её Кира. Вспомнила Аннин "последний шанс" — надо же, какой негодяй живет в Кишинёве. А Томке моей повезло. И многим другим тоже повезло, а они этого не знают: ах, как у других красиво, экстравагантно, а у нас тускло, однообразно. "Ну как я её спасу? Анна её растила: посмотри, какие у неё губы, как красные червячки, а потом не видела ничего страшного в том, что какой-то призрачный "человек искусства" отправил её за свой счет в Ялту". Потом я произнесла монолог, обращенный к Дориану — Якубу, и странно, он не обиделся, сказал мне голосом моего зятя Бориса: "Знаете что, Ольга Сергеевна, не преувеличивайте их слабость и беззащитность. Лучше бросьте свои страхи и спите. Они как-то так устроились, что могут пойти и не пойти на работу, а вам надо идти".
     Назавтра в полдень мне принесли телеграмму: "Умоляем забрать Евгения уходим маршрутом Карелию подробности письмом Тамара Борис". Родных детей мы всегда идеализируем, а уж на расстоянии особенно. Но я живо освободилась от этих идеальных чувств: какое свинство, какая толстокожесть! Своего четырехлетнего сына они могут величать хоть по отчеству, но как можно присылать такую телеграмму? Что за маршрут? Какая в нём надобность? И главное, когда они туда уходят? В конце дня я уже летела в Вологду, потом ночью звонила из райцентра в село, где находился знаменитый монастырь. Узнала, что Томка и Борис уже отбыли, а "мальчик, кажется, у бабушки Федосеевой". Разъярённая беспечностью родителей "мальчика", не дожидаясь утра, я двинулась под светлым северным небом в сторону села. Ни страха, ни даже малого опасения, что заблужусь или могу встретить в пути зверя или недоброго человека, не было. Была тихая, спокойная, добрая дорога, ведущая в такой же добрый, спокойный край.
     Отпуск у меня был оформлен на четыре дня, и через два дня мы с Женькой ходили из дома в дом и прощались со стариками, живущими там. Почти в каждом доме жили еще и студенты художественных факультетов. Дачным бытом не пахло. Царствовала старина: монастырские строения, разрушенная ветряная мельница на окраине села, старушки, вязавшие на порожках из белых катушечных ниток воротники и салфеточки. Женька был тут, по всей видимости, беспризорным, его все знали, зазывали в гости: "А иди сюда, Женечка, глянь, чего тебе покажут". Томка и Борис с лёгким сердцем бросили его, потому что еще не знали, какая он надёжная защита. А я это почувствовала. Мы летели с ним в самолёте, он спал у меня на коленях, а я думала: "Ну что бы я сейчас делала, если бы не ты? Прилетим домой, позвонит Анна, а я ей скажу: давай быстрей выкладывай, что там у тебя, а то мне Женьку купать надо, утром ведь ему рано в детский сад".
     Но Анна не позвонила в день нашего приезда. Назавтра я позвонила ей сама.
     — А, это ты? — сказала Анна. — Рада тебя слышать.
     Я опешила: неужели она не заметила, что меня не было дома?
     — Ты не звонила? А то ведь меня не было. Летала за Женькой. Представляешь: бросили ребенка и умотали в Карелию.
     Анна не удивилась и вообще не выказала никакого интереса к моим новостям.
     — У меня выварка на плите, — сказала она, — течет уже, наверное, со всех концов. Я тебе перезвоню.
     Но не перезвонила, и еще два дня не было от нее ни слуху ни духу. Я не выдержала, позвонила сама:
     — Что происходит, Анна?
     — А, это ты? Извини, у меня прихожей почтальон, я тебе перезвоню.
     Через полчаса я позвонила ей снова:
     —Ушёл почтальон? Что случилось?
     — А чего ты ждешь? Что по твоим расчётам должно случиться?
     — Перестань болтать. Что с Кирой?
     — Она не вернулась в ту ночь домой. Они вдвоём улетели на съёмки.
     Я не знала, что, на это сказать, и спросила:
     — Значит, он написал сценарий, а не пьесу?
     — Кто? — в свою очередь спросила Анна.
     — Ну, этот Дориан, Якуб.
     — Забудь о нем. И о нас забудь. Обо мне, о Кире. Отстань от нас! — Анна выкрикнула всё это злым хриплым голосом.
     — Я-то отстану. Но и ты уж, пожалуйста, в свои истории меня больше не втравляй!
     Мы опять поссорились. На этот раз, я была уверена, навсегда. Но не вышло. Через две недели вернулись Борька с Тамарой, и вечером того же дня Томка сказала:
     —— Жалко Киру. Ты не знаешь подробностей?
     Сердце моё ёкнуло в предчувствии беды:
     — А что с ней?
     — Она в больнице, — сказала Тамара, — глотнула чего-то, отравилась.
     — Ерунда, — запротестовала я, — быть такого не может. Ты была у нее?
     — Завтра пойду, — сказала Тамара. — Странно, что Анна тебе об этом ничего не сказала.
     Мне не показалось это странным: когда приходит настоящая беда, не до рассказов. Жаль только, что настоящая беда иногда рождается из выдумки — из любви без любви, из желания воспарить над прозой жизни, из дурацкого письма из Калахари.
     — Не могу во все это поверить, — сказала я, — она же умный человек, и если уж говорить правду, то ведь её никто не обманывал.
     — Не надо так, — попросила Тамара. — Её спасли, она чуть не умерла. И потом, какая разница: тебя обманули или ты сам обманулся...
     Разница была, но я уже боялась спорить. И с Томкой, и с Анной — со всеми...
   Типа Аналитика
02.02.02  Алексей Щербаков
Rambler и суета вокруг него
23.01.02  Яndex
Вредные советы
07.01.02  Андрей Сигаев
Тэги, которые мы выбираем
27.12.01  Ольга Колосова
Кликаем по баннерам
   Библиотека
Бестселлер Тома Шарпа об Уилте: юмор и эротика как пропаганда банальной ориентации.
Лучшие рассказы Чапека
   Анонс
Политическая реклама всегда была наиболее качественным продуктом PR-деятельности. Согласны? В ближайшем выпуске: шедевры политической графики.

Оставайтесь с нами!
© 2001 ozornik.ru
Используйте материалы только со ссылкой на www.ozornik.ru
design by ozornik.ru